Носальский В.А. (Vova Lenin)

Носальский Владимир Александрович (Vova Lenin) (1973)

Российский мультидисциплинарный художник, график, скульптор.

Родился в городе Балашиха, юность прошла в месте, которое вполне могло бы стать декорацией к фильму в жанре криминальная антиутопия. Улица, где прошло детство, граничила с той самой, где время словно застряло в беспределе: потомственные криминальные элементы задавали такой ритм жизни, что горизонт часто заволакивало мутной пеленой. Детство напоминало сон на краю двух миров. Один Мир серый, тяжёлый, с привкусом асфальта и чужих судеб. Другой Мир тот, что родители бережно выстраивали внутри.

Родные и близкие тоже были художниками-самоучками. Они умели делать невозможное: превращать обычную кухонную чашку в повод для разговора о прекрасном. Книги, театр, иллюстрации в журналах, старые репродукции - они вытаскивали из болота реальности не запретами, а светом. Они научили главному фокусу: видеть красоту в ржавом гвозде, в трещине на асфальте, в том, как цветет крыжовник. Смотреть на мир так, словно каждый предмет — зашифрованное послание, которое нужно успеть прочитать, прежде чем оно исчезнет.

В конце восьмидесятых и на протяжении всех девяностых учился у «призраков». На Измайловском вернисаже под открытым небом в любую погоду торговали своими работами академики от искусства и просто мастера своего дела — люди, выброшенные эпохой на обочину. В этом был горький сюрр, достойный отдельного полотна. Впитывал всё как губка: их усталость, их мастерство, их неистребимую веру в то, что красота важнее обстоятельств. И понимал: искусство — это то, что остаётся, когда рушится всё.

Вся жизнь с юности была похожа на бесконечный перформанс созидания. Шил одежду, делал мебель, бил тату, боди арт — тело как холст. Руки всегда знали, что делать, даже когда голова ещё сомневалась. А теперь более двадцати пяти лет строит миры как художник-постановщик массовых мероприятий, создаёт художественные объекты и инсталляции для крупных частных, государственных, коммерческих и международных проектов, зная, что они будут разобраны на следующее утро. Сотрудничал с такими компаниями и брендами, как Siemens, Supermodel of the World, Millionaire Fair, Kaspersky Lab, премия «Человек года», Night Life Awards, «ВТБ Капитал», «Роснефть» и другими. В рамках этих проектов осуществлял и осуществляет полный цикл работ — от разработки концепции до финального воплощения художественного продукта.

Будучи междисциплинарным художником, работа в разных медиа для него естественная среда существования. Но есть материал, который долгое время звучит особенно остро, — цемент, бетон, переработанный пластик.

Цемент — это пыль, вода и время, но с ним особые отношения.  В нём есть что-то первичное, почти геологическое. Работая с ним, чувствуешь ту же сосредоточенность, что и в татуировке, когда игла идёт по коже: обратной дороги нет, каждый шаг меняет поверхность навсегда. Бетон текуч, как тело, и вечен, как камень. Он принимает форму, которую в него вкладываешь, но всегда оставляет след своей тяжести, своей изначальной инерции. В руках он становится пластичным, подчиняясь той же внутренней логике, что и краска на холсте, но с памятью о строительных площадках, фундаментах и разрушенных стенах. Рядом с ним соседствуют пластик, вторично переработанные отходы, привычные художественные материалы — и всё это вместе дышит одним ритмом.

Почти главное художественное направление сегодня — то, что можно назвать «Новой Городской Археологией». Это не коллекционирование старых вещей, а чувственное погружение в ускользающее прошлое, затаившееся прямо под ногами — в культурных слоях города. История здесь читается не по страницам книг, а сквозь наслоения почвы, бережно хранящие хрупкую анатомию повседневности. Каждый артефакт становится капсулой времени, транслирующей эстетику, надежды и едва уловимый ритм жизни прежних поколений.

Особую любовь питает к предметам, которые когда-то уничтожали бульдозерами: к целлулоидным игрушкам 1960-х, откопанным из-под земли. Эти яркие (на самом деле тусклые и бесцветные) эфемериды, чей золотой век угас с приходом практичного пластика, стали маркерами целой эпохи. Их хрупкие фигурки — символы исчезнувшего, но такого знакомого мира. Теперь для него это «античность ХХ века».

Вторят им битые фарфоровые статуэтки, пастушки и пионеры, когда-то бывшие немыми свидетелями семейных торжеств за стеклом серванта. Сегодня их осколки хранят память о былом уюте и в переработке становятся новой мифологией.

Ещё одно важное свидетельство времени — старые фотографии, выброшенные на помойку, забытые в выселенных домах, найденные на блошиных рынках. Образы «ненужных людей» обретают в работах новую, почти метафизическую жизнь, становясь соавторами вымышленной реальности.

Собирая эти черепки воедино, выстраивается мозаика разных по медиумам проектов, но параллельных по смыслу: «Каприччио», «Паноптикум», «Житие ненужных людей» — каждый из них становится главой большой истории, написанной сегодня из обломков вчерашнего дня.

На этом пути всегда вдохновляли художники, умевшие создавать вселенные из осколков. Помнится, как поразило ощущение, впервые возникшее при соприкосновении с искусством одного мастера: выброшенное, сломанное, забытое — не мусор, а материал для новой мифологии. Осколок фарфоровой пастушки или целлулоидный медвежонок, пролежавший в земле полвека, несёт в себе больше смысла, чем иной художественный манифест. И хотя работы — не подражание, а собственный путь, это ощущение проросло в ассамбляжи, в способ обращения с найденными предметами не как с готовыми объектами, а как с фрагментами чужих судеб, ждущими нового контекста.

В основе художественной практики лежат три состояния: созерцание, созидание и наслаждение.

Созерцание — не пассивность, а активное постижение мира. Детали городской среды, случайные разговоры, внутренние переживания — всё формирует архив впечатлений для будущих работ.

Созидание — процесс трансформации накопленного опыта и поиска художественного образа. Это работа с внутренним архивом, зачастую напряжённая и неоднозначная, в ходе которой интуиция вступает в диалог с ремеслом, оставляя в итоге материальный след.

Наслаждение — глубоко личное чувство завершённости и гармонии, возникающее в момент, когда работа начинает самостоятельную жизнь, обретая смыслы за пределами авторского замысла.

Пытается спрятать сложные вопросы в простых формах. Если однажды кто-то — он сам или случайный зритель — найдёт ответ, значит, реальность чуть-чуть сдвинулась. И всё было не зря.

Работы участвуют в выставочных проектах и находятся в частных собраниях по всему миру.